Добрые сказки

Габриэль Говард Скотт, когда-то известный уэльский лендлорд, но, после войны, истративший и свои сбережения, и свое имя, сидел в уютной гостиной родного особняка и читал последний труд сэра Чарльза Хинтона в свете зажженных старым слугой Джонсом свеч. Вечер был воистину английским – туман и мелкий моросящий дождь - и такое времяпрепровождение, особенно за стаканом пятнадцатилетнего односолодового ирландского, было идеально для джентльмена и молодого отца одиночки.

Его жена, как и многие друзья и знакомые, умерла пару лет назад от испанки, и он, в свойственной себе манере, воспитывал и обучал дочь в соответствии с передовой научной послевоенной мыслью. Книга Хинтона несла в себе самые свежие идеи в области геометрии, и молодой лорд решил завтра, во что бы то ни стало, рассказать о прочитанном дочери и собрать с ней тессеракт* по схеме из книги.


Ранним утром Габриэль и его десятилетняя дочь Джина сидели в гостиной рядом с камином и возились с цветной бумагой, склеивая кубики согласно развертке из книги. Всего нужно было восемь кубиков, и они справились с ними за полчаса, как раз к тому времени, когда Джонс позвал их завтракать.

После привычного яйца всмятку и кофе (дочери - свежевыжатый сок) Скотт собрался вернуться к кубикам, которые как раз должны были подсохнуть, но тут в дверь позвонили, и слуга сообщил о прибытии мисс Лестер и её достопочтенной матери, графини Глэм Бонтер. После длительного приветствия лорд попросил девочку убрать склеенные кубики в детскую, а сам остался развлекать гостей.

Бонтеры происходили из древнего рода и умудрились сохранить свое богатство до нынешних времен, так что Габриэль имел большие виды на молодую особу и старался понравиться как ей, так и её престарелой сварливой матери. Они провели за чаем и разговорами часа два, прежде чем лорд спохватился, что его дочери давно не было видно. Это было странно, учитывая то, что девочке очень нравилась мисс Лестер, и она постоянно искала её общества, возможно, видя в молодой женщине хорошую замену своей умершей матери. Извинившись перед гостями, Габриэль пошел в детскую, чтобы позвать Джину к торту.

В комнате было пусто и очень тихо; пахло так, будто ей не пользовались лет десять, не меньше. Окна были закрыты ставнями, стол и полки покрывал огромный слой пыли; пыль была и на полу, и даже на заправленной кровати, а в углах у потолка мужчина заметил небольшие паутинки.
Его дочери здесь точно не было, зато на столе лежал собранный тессеракт, правда, собран он был неправильно. Восемь его граней-кубов были склеены, но не так, как нарисовано в книге Хинтона, а рядом, на краю стола, лежали еще два кубика: красный и синий. Габриэль не помнил, чтобы они брали бумагу таких цветов, значит Джина склеила их, пока он был с гостями. Но где же, черт возьми, его дочь?!


Полиция округа перерыла поместье и ближайшие окрестности, допросила всех, кто мог быть рядом в это время, но все было бесполезно. Прошли недели, месяцы, но никаких следов Джины так и не обнаружилось.

Лорд Скотт не перенес это печальное событие; он заперся в своем особняке, прервав все контакты (особенно этому огорчилась мисс Лестер), и проводил время за виски и чтением книг, изредка переписываясь с некоторыми эксцентричными учеными и теософами типа Брэгдона. Габриэль написал даже пару писем на адрес Рерихов, но так и не дождался ответа, скорей всего, те в очередной раз переехали.

По словам слуг, Скотт ложился очень поздно, вечер и часть ночи ведя дневник, где он скрупулезно записывал все, что произошло за день, а также свои мысли и идеи. Габриэль стал много времени уделять порядку, но не в плане пыли или уборки мусора в доме, а в плане “особенного”, понятного только ему порядка. Лорд мог часами переставлять книги в библиотеке, потому что они “стоят не так, как нужно”, или просить слуг передвинуть картину в зале чуть выше, хотя, кажется, она и так висела ровно.

Порядку были подчинены даже его домашние дела: теперь он всегда съедал ровно два тоста или два яйца всмятку на завтрак, приказывал Джонсу класть ему на гарнир тридцать два вареных боба, если на ужин был стейк, и так далее. Свободное от книг и выпивки время он проводил за бумажными и деревянными моделями фигур. Он периодически собирал и ломал тессеракты по разверткам Хинтона, по ночам размышлял над книгами, делал пометки и записи в дневнике, и, иногда, даже громко спорил сам с собой. Иногда лорд жаловался на посторонний шум в доме и не раз спрашивал слуг, не слышат ли они голоса на чердаке или в комнатах.

Ровно через год после пропажи дочери, он напился прямо с утра, позвал садовника и конюха, и они втроем разломали стены комнаты Джины. Конечно, ничего они там не нашли, и, с повеления лорда, конюх накрепко заколотил двери в детскую досками.


Почему-то никто не удивился, когда лорд Скотт исчез, будто бы это было закономерно и само собой разумеющееся. Это случилось на третью годовщину пропажи дочери. В полночь старый Джонс, как обычно, пожелал хозяину, который опять что-то мастерил из кубиков в своем кабинете, доброй ночи. А утром в комнате, где Скотт обычно спал, уже никого не было.

На этот раз расследовать исчезновение прибыл сам инспектор Лестрейд. Зайдя внутрь с парой помощников, первым делом он расспросил слуг о событиях накануне, затем прошел в кабинет лорда.
Внимание инспектора привлек дневник Габриэля, верней то, что осталось от него: на крепком дубовом столе, массивных стульях и полу валялись желтоватые листы, вырванные из записной книжки. Лестрейд аккуратно собрал их и начал перелистывать, не спеша ходя по комнате.

Он остановился на листе содержащем всего одну фразу: “Мы можем избавиться от привычки представлять предметы такими, каковы они нам видятся, и научиться представлять их себе такими, каковы они, как мы знаем, есть”. Эта фраза, верней, мысль, показалась ему смутно знакомой, возможно в связи с каким-то старым делом, но, сходу он не припомнил его деталей и продолжил листать дальше.

Следующие листы были исписаны мелким почти неразборчивым почерком, и инспектор переложил их вниз, остановившись на одном, на котором повторялась одна и та же фраза: “она рядом!”. Присмотревшись внимательней, он заметил, что последняя строчка была немного изменена и гласила: “они рядом!”.
“Вероятно, у пропавшего лорда были враги”, - отметил инспектор у себя в блокноте и, всё ещё держа листы в руках, вышел из кабинета и прошел дальше по коридору. Старый слуга Джеймс держался позади него.

Инспектор остановился у двери в детскую. Досок на ней не было, только свежие дыры от огромных гвоздей напоминали о том, что ещё недавно она была заколочена.

Кажется, её недавно открыли? - спросил инспектор.
Я этого не делал! - удивленно воскликнул Джеймс. - Я только сейчас это увидел. Может быть её открыл наш хозяин?
Ладно, посмотрим. - произнес инспектор и, вытащив револьвер, добавил. - Стойте тут, пока я не позову!


Лестрейд вошел в комнату. Здесь было тихо и пусто, но комната была в полном порядке, даже стены были целы. Толстый слой пыли покрывал полки и пол, но перед столом инспектор обнаружил свежие следы ботинок взрослого человека. Стол был пуст за исключением пары желтых листов из дневника и странной, склеенной из картонных кубиков, игрушки.

Инспектор поднял листочки. На одном карандашом была нарисована модель, подобная той, что лежала перед ним на столе, а на втором рваным пьяным почерком было записано:

“Какой же я глупец! Все три года он был перед моим носом. Его надо сжечь, тогда они уйдут!… Но тогда и моя девочка уйдет… Нет, есть вариант - там, где было склеено, должны остаться следы - моя гениальная девочка оставила следы, чтобы я ушел за ней!… Будь что будет, Джина, я иду к тебе, и черт с ними!”

Лестрейд положил листочки в общую пачку и взял в руки игрушку. Ничего особенного, восемь выцветших картонных кубиков, склеенных вместе, и недавние следы клея на двух гранях. Инспектор наклонился и заглянул под стол. Там лежали еще два кубика - синий и красный. Он подобрал кубики и задумался на минуту, смотря на них и на игрушку, потом, резким движением руки, смял и модель, и оба кубика, резко повернулся и вышел из комнаты, чуть не сбив с ног испуганного слугу.

Не говоря ни слова, инспектор вышел из дома, оставив помощников внутри. Пройдя немного и отдышавшись после спертого воздуха детской, он достал из кармана подаренный одним из заокеанских клиентов “ронсон”, положил смятый картон на каменную дорожку и поджег его…


_________
*тессеракт - гиперкуб, куб в четырехмерном пространстве, термин введен математиком Чарльзом Хинтоном.

Однажды во время очередного сомнамбулического путешествия в местах между снами и явью, я решил подняться на высоты рядом со ставшим уже почти родным городом, чтобы осмотреть его целиком. Время и место были выбраны идеально: небо было чистое и звёздное, свет полной луны освещал как темные здания заводов и фабрик, так и яркие, испещренные светящимися окнами и огнями рекламы жилые кварталы и деловой центр.

Я то и дело останавливался между склонившихся с холма высоких и темных деревьев, чтобы бросить еще один взгляд на город, но, тем не менее, твердо решив добраться до вершины, продолжал подниматься. Стояла тишина, только черные птицы акала стучали по стволам деревьев сонах-хма в поисках игольчатых червей, да изредка доносились крики диких чаек, кружившихся в пригороде.

Наконец, продравшись через густые и колючие кусты коники, я выбрался на голую вершину. В явном мире на холмах уже построили очередной микрорайон, но здесь это место было ещё пустынно. Выпрямившись, я вдохнул полной грудью приятно пахнущий свежий воздух - сильный ветер доносил сюда соленые брызги моря - и тут же заметил её.


Седая длинноволосая женщина в простом платье сидела на самом краю холма, сучила серые нити, которые тянулись, казалось, до самых лунных рогов, и смотрела на близкий и вместе с тем невероятно далекий город. Я подошел к ней, заглянул в её бледное невыразительное лицо с острыми скулами и увидел, что она слепа - на её белесых глазах вовсе не было зрачков. Женщина тянула свои нити, напевая под нос какую-то печальную мелодию, и тут я понял, что она - провидица, вёльва.

Я не удержался, и, поприветствовав её, спросил, что она видит, сидя тут и смотря сверху на город.

Она молчала, только тонкий шелест нитей выдавал в ней подобие жизни и действия. Прошли эоны лет, сменились звёзды и галактики, мир совершил круговорот и родился заново прежде чем она ответила, и её шепот был подобен песне ноябрьского ветра, грустно обрывающего последние листья осин.

“Зачем ты ищешь знания того, чего не следует знать, странник” - еле слышно прошелестела провидица, и, не дожидаясь ответа, ибо она и так знала его, продолжила, и каждое слово её, тихое и печальное, отдавалось в душе будто гулкие удары в огромные барабаны зорга. Она рассказывала, а я смотрел, видя всё то, о чём говорила вёльва.


Гордо упиваясь своим могуществом, город расширялся как в стороны, поглощая поля, леса и мелкие поселения, так и вверх, самыми высокими башнями пытаясь достать до облаков. Его здания меняли свой облик, становясь всё более величавыми, сложными и причудливыми, и многие его обитатели проводили в одном доме всю свою жизнь, не выходя за его пределы. Между зданиями, словно рой пчёл, в ярком свете искусственного солнца и днем, и ночью сновали летающие машины, перевозя грузы, животных и людей.

Вокруг него росли, расширялись, толкались и воевали такие же мегаполисы - весь мир стал поделен на страны-города, спорящие за ресурсы и место - но этот город был самым большим и самым гордым, и медленной поступью поглощал и переваривал остальные.

Но ничто не бывает вечно, однажды на город, словно рой злых ос, прилетели тысячи, миллионы светящихся огнём шаров-ракет. Все потонуло в вспышках, что были ярче солнца, а когда вспышки утихли, стало видно, что от города остались лишь дымящиеся руины, и мириады теней, что ещё недавно были людьми, сновали среди них, чтобы вскорости быть пойманными ловцами и препровожденными в черную бездну на востоке Мира Снов. Но город не погиб просто так, его предсмертная месть выпустила на волю оружие, которого не должно было существовать, и от остальной части явного мира и их обитателей не осталось даже и тени - только серая плоская пустыня, покрытая пылью и пеплом.

Время шло, руины постепенно зарастали. Сперва их захватили плесень и грибы, которые не боялись смертельного излучения, пропитавшего город. Следом появилась трава и начали расти деревья. Потом, откуда-то из подземных каверн, а, может быть, и из недр чудом уцелевших зданий, появились животные. Многочисленные дикие коты и псы попирали вершины некогда гордого города, а люди, когда-то жившие в нём, остались лишь в самых глубоких подземных домах, вечно пребывающие в мире сновидений.


Провидица давно уже закончила свою историю, а я всё не мог отойти от величественных и печальных картин будущего. Когда же я, наконец, очнулся и повернулся к вёльве, её уже не было - осталась только тающая в воздухе тонкая паутина нитей между лунными рогами и высоким холмом на окраине спящего города.

На этот пустырь я уже забредал, но, до сегодняшнего дня, бывал только на его окраинах, когда срезал путь с работы домой. Теперь же это было намеренно - хотелось хотя бы ненадолго укрыться от палящего летнего солнца, жаркого асфальта и унылых многоэтажек в прохладной тени деревьев и кустарников.

Места здесь дикие и неухоженные, и, по отсутствию тропинок, было видно, что даже любители шашлыков не заходят далеко. Каково же было мое удивление, когда, пробравшись через очередные заросли, я вышел на большую поляну, на которой стоял выглядящий вполне жилым дом!

Верней, это был барак, наспех сколоченный из шпал, разнокалиберных досок и фанеры, но в нем были окна с целыми стеклами и крыша, покрытая огромным зеленым листом с логотипом “сбербанка” содранным с какого-то рекламного щита. Рядом с дверью стоял ящик с углем, тут же валялись тазы, веревки и разные инструменты, но внимание мое привлекла девочка, которая сидела прямо на земле у растянутой рыбацкой сети и латала в ней дыру длинной вязальной спицей.


Девочка резко встала и повернулась, сжимая спицу как оружие. Она была совсем мелкая, лет двенадцать, наверное. Худенькая, невысокая, с лицом, обгоревшим на летнем северном солнце, с давно нечесаной копной темно-русых волос, в простом сером, подпоясанном для удобства веревкой джинсовом платье с короткими рукавами и видавших виды спортивках. В довершение всего, она была чумазая, будто только что в печке побывала и еще не успела умыться. “Настоящая маленькая бандитка”, - подумалось мне.

- А что это ты тут делаешь? - поприветствовала она меня. - Сюда никто не ходит!
- Я и не знал, что здесь кто-то живет.
- Вот теперь знаешь. - рассмеялась девочка.
- Странно видеть в этом месте такую маленькую девочку. Ты тут играешь? Как тебя зовут?
- Олеся меня зовут. И не играю я тут, а живу! - ответила она важно.
- А родители то тебя не потеряли? - это, конечно же, прозвучало по-взрослому глупо.
- Нее. - отмахнулась девочка. - Они до сих пор не заметили подмены.
- Подмены? Какой подмены?
- А здесь до меня жила дикая девочка. Она хотела пожить в городе в обычном доме в обычной семье, а я, наоборот, тут, в лесу - вот мы и поменялись.
- Э… в смысле дикая девочка? И разве никто не заметил подмены? - вопросы сыпались из меня как из рога изобилия.
- Так девочка та - оборотень, так что она обернулась мной, мы поменялись платьями - и все тут.
- М… понятно.


Я замолчал, осмысливая этот поток детских фантазий и пытаясь понять, что же на самом деле она имела в виду. Олеся тем временем провела меня за дом, показывая свои владения. Там царил настоящий хаос из инструментов, досок, старой мебели и прочего хлама, но особенно впечатляла вереница рыб, кажется, карасей, сушившихся на веревках, натянутых между высокими столбами. Девочка, проследив за моим взглядом, пояснила:

- Это для котов. Они приносят мне еду и конфеты, а я плачу рыбкой или птичками. А иногда, - вздохнула она, - и мышей удается изловить.

Котов тут хватало: один, рыже-полосатый, сидел на крыше дома, а другого, черного, я приметил в кустах поодаль.

- Да ладно? Чтобы коты приносили еду да торговались - быть такого не может!
- Не веришь? Пойдем, покажу - они как раз должны были что-то принести!

Мы вернулись к двери, у которой стоял небольшой, завязанный узлом пакет из “пятерочки”. Девочка вскрыла его маленьким перочинным ножичком и показала мне содержимое: коробка на шесть яиц, пачка макарон, нарезка батона и немного подтаявших шоколадных конфет “марсианка”. Сложно было сказать, откуда появился этот пакет, но я сделал вид, что поверил в версию с котами.

Олеся сложила продукты обратно и пригласила меня в дом. Внутри было тесновато, но уютно. Сразу же с порога нас встретила небольшая кухня с простым деревянным столом, покрытым клеенкой, шкафчиком для посуды и парой табуретов. У дальней стены стояла печка буржуйка; рядом с ней в деревянном ведре лежал уголь.

Я жестом показал на ведро и на лицо девочки, и она, безуспешно попытавшись вытереться вафельным полотенцем, висящим на стене, махнула рукой и сказала:

- Ходила на старую кочегарку за углем, не успела еще умыться.

Я вспомнил, что где-то на окраине пустыря раньше была школа, при которой, видимо, и была та кочегарка.

- Кстати, а где тут можно умыться?
- Там. - она показала на дверь в дальней стене слева от буржуйки. - Только чур я первая.

Закончив с умываниями, мы прошли в другую комнату. Она была побольше кухни, но мебели так же было немного: большой стол, старый мягкий стул со спинкой, топчан, один высокий шкаф и книжная полка, на которой я заметил неплохую подборку детской литературы - старые издания девяностых годов или вообще советских времен.

- Мои книги! - гордо пояснила Олеся. - Что-то принесли коты, а другие я выменяла у Деда, который живет на северном краю пустыря. Вот, - она сняла с полки потрепанную книжку Твена, в которой были собраны вместе два романа: “Приключения Тома Сойера” и “Приключения Гекльберри Финна”, - мои любимые.
- Мои тоже, - признался я.
- Поэтому я и ушла из дома! Прочитала их и ушла! - неожиданно добавила она.
- И сколько ты уже тут живешь?
- Уже два года… Ой, я про морды то и забыла! Пойдем, покажу тебе свои рыбные места.


Спустя пять минут, пробравшись через березовую рощу по еле заметным тропкам, мы вышли к разливу речушки, что протекала через пустырь. У берега стоял плот, сколоченный из старых досок и чем-то просмоленный. К нему был прислонен длинный шест.

- Сама собрала. - похвасталась Олеся.
- У нас в детстве такие были, но их делали только взрослые. - удивился я.
- Ой, да это на самом деле не сложно было, да и Дед помог. - засмеялась она.
- Ты уже про него второй раз говоришь, что это за Дед такой?
- Дед живет на краю пустыря, на севере. - повторила девочка, глядя на меня, как на маленького ребенка. - Правда он дома бывает редко, только когда плохая погода, и людей у метро мало.
- А… кажется, я понял. - протянул я и, кивнув на плот, спросил. - Двоих выдержит?
- Конечно! - ответила она.

Я встал на плот, немного опасаясь. Он покачнулся, но выдержал. Олеся ловко перебралась вслед за мной и взяла в руки шест, чтобы править, отталкиваясь им от дна. Только сейчас я обратил внимание на руки девочки: в куче мелких шрамов и ссадин, с загрубевшими от работы ладонями.

- Тяжело тебе тут одной управляться?
- Неет, ты что! Дел, конечно, всегда много, но зато не скучно, даже зимой. И тут всегда происходит что-нибудь интересное.

Мы медленно плыли к другому краю разлива, крутому и заросшему молодым камышом, и я размышлял о том, кто же эта девочка: маленькая бродяжка или просто жительница новостроек, которая нашла здесь пристанище для своих игр. Мои размышления прервал детский голос:

- Не спи - мы уже на месте!

Мы подплыли к камышам, Олеся отдала мне шест, а сама принялась доставать из кустов морду, привязанную к незаметному поплавку, болтавшемуся на воде. Вскоре она достала её и кинула на плот. Ловушка была необычная, сплетенная из коры и веток, и в ней было четыре рыбины средних размеров, кажется, окуньки и карасик.

- Сама сплела? - я показал рукой на морду.
- Конечно! В “технике молодежи” посмотрела. Но у меня и сети есть, и даже зимняя удочка.

Олеся, переложив рыбу в пакет, аккуратно поставила ловушку на старое место. Закончив с работой, она выпрямила спину, повернулась и, улыбнувшись, спросила:

- Если ты не торопишься, то мы можем её запечь.


Никуда я не торопился, и вскоре мы сидели у костра на дальнем краю разлива, плотно поросшего ивами, среди которых местами возвышались огромные клены. Олеся хозяйничала, кипятя в котелке чай (черный “принцесса нури” с листьями смородины, растущей неподалеку) и одновременно запекая в фольге рыбу и картошку. Вспомнилось детство и сильно затосковалось по дому.

- Иногда я тоже думаю бросить все это, бросить этот бездушный город и уехать жить в деревню или лес. А там ходить на рыбалку, по грибы, сидеть вот так у костра и дышать свободным воздухом, которого здесь иногда так не хватает. - выдал я девочке грустную тираду.
- Не обязательно уезжать, - засмеялась Олеся, - здесь все это есть. А если тут начнут что-то строить, то я найду другой пустырь… или даже деревню. Я слышала от родителей, что сейчас много заброшенных деревень с никому не нужными домами.

За едой и разговорами мы и не заметили, как начало темнеть, насколько это было возможно в петербургском августе. Олеся, конечно, огорчилась, что мне уже пора, но я обещал вернуться завтра или послезавтра и принести с собой гостинцев, чтобы отплатить за её гостеприимство. Мы вернулись к дому, а оттуда она проводила меня до тропинки, ведущей в нужную мне сторону.

Напоследок я не удержался и спросил у Олеси адрес, где она жила. Она, помявшись, сказала, но попросила не выдавать её. Я обещал не выдать её, сказав, что просто хочу посмотреть на эту девочку-оборотня, про которую она рассказывала. Наконец, мы распрощались, и я двинулся к дому, размышляя о сегодняшнем дне.


На следующий день я набрал в ближайшем супермаркете полный рюкзак продуктов, но, перед тем как вернуться на пустырь, сначала добрался до дома, о котором говорила Олеся. Это была обычная облупленная хрущевка, каких много в северной части города. На долгий звонок в домофон никто не откликнулся, но я достучался до консьержки - пожилой старушки - которая поведала мне, что в этой квартире уже больше года никто не живет.

- У них тогда девчонка пропала малолетняя. Месяц искали, но никаких следов не нашли - как в воду канула. А год назад они и переехали отсюда, на юг куда-то, не смогли больше здесь оставаться.

Этот рассказ выбил меня из колеи и даже немного напугал, но, попрощавшись с консьержкой, я, все-таки, пошел на пустырь. Наверное, я не слишком даже удивился, когда, пробравшись по вчерашней незаметной тропке и выйдя на ту самую поляну, я обнаружил вместо домика лишь груду прогнивших досок, картонных коробок и прочего хлама, который местные жители скидывали сюда, чтобы не тратиться на вывоз мусора.

Оставив свой рюкзак на поляне, я поспешил домой тем же путем, которым пришел туда, и с тех пор обхожу этот пустырь стороной. Но, даже по прошествии нескольких лет, меня до сих пор занимает вопрос, что же в тот день произошло, где я был, и кто, черт возьми, эта девочка!

Получается девочка была призраком?

Может, она на самом деле просто убежала куда-нибудь в другое место, а не исчезла как призрак той девочки...хотя наверное все же вряд ли :pinch: вариант с призраком мне кажется все ж более реалистичным :laugh:

Но для меня, скорей, будто герой попал на денек в то самое место, которое было так хорошо показано в фильме "Милые кости", если еще помните такой фильм.